?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Фотиния-птичница

Фотиния приехала из Сибири. Вот так запросто: как-то раз услышала от приятельницы, что под Псковом есть такой-то монастырь, собрала вещи и села на поезд. Собственно, всех вещей у нее было — клетчатая тканая сумка, попросту говоря — баул. С такими раньше челночники ездили. В миру ее звали Светланой, но поскольку такого имени нет в святцах, здесь, в псковском монастыре, ее стали называть Фотинией. И она привыкла.
Она была еще красивой и стройной. Какого-то изумительно крепкого и ладного строения, похожая в черной юбке и заправленной в нее кофте на сильное дерево. К ней вообще очень шло слово «сильная» - сильный голос, сильные волосы, сильные руки и сильное тело. Когда она перегибалась, чтобы застелить дальний угол постели, я исподтишка засматривалась на ее литые, как у статуи советских времен, голые плечи и бока, проглядывавшие из-под сорочки. Фотиния всегда ложилась спать в длинной сорочке, напоминая мне этим мою бабушку. Она и сама была уже бабушкой — где-то в Литве рос у нее внук Сева. Впрочем, с виду бабушкой она вовсе не была: еще красивая, даже и не пожилая женщина. Просто немолодая и очень уставшая от своей жизни.
У нее было много морщин, но они ей удивительно шли. При этом не видно ни единого седого волоска — черная, как вороново крыло, шевелюра, очень густая и крепкая. Она схватывала волосы утром в тугой хвост и прятала под темный платок. Фотиния вообще носила все темное и старалась быть незаметной. Улыбалась она очень редко, но когда улыбалась, делалась изумительно красивой: какой-то очень простой и несколько, может быть, грубоватой, деревенской красотой, но очень трогательной и глубокой. Едва улыбнувшись или засмеявшись на что-то, она тут же словно бы спохватывалась и прикрывала губы ладонью. И это тоже выходило у нее красиво. Хотя если бы я сказала Фотинии о ее красоте, она бы, конечно, не поверила и отмахнулась — был у нее такой жест: когда она хотела что-то быстро забыть, она поднимала высоко правую руку, чуть задерживала в воздухе, почти над головой, и тут же бросала ее вниз, хлопая по бедру, и еще выдыхала при этом долгим «Ааааа!»
Фотиния спала на кровати в углу келии. На ее тумбочке лежала книга «Загробная жизнь» с цветастой картинкой Страшного Суда на обложке, а на стене на специальной полочке и днем и ночью горела неугасимая лампадка. Как набожна эта сибирская женщина! - с уважением и немного с опаской подумала я.
Она все время молчала, ни с кем не вступала в разговоры, держалась все больше одна. При этом была очень вежлива и внимательна — всегда замечала, кому чем нужно помочь и помогала. К трапезе приходила последняя, быстро крестилась на иконы и молча, не глядя по сторонам, садилась есть. Никогда не выбирала ничего особенного: даже если по выходным давали вкусное, она накладывала себе самую простую еду, быстро съедала и уходила. Не оставалась пить чай. Не рассиживалась без дела, как мы. Ни о чем не расспрашивала нас, соседок по келии, и ничего не рассказывала о себе.
А познакомились мы с ней так. Однажды утром она встала с сильно распухшим лицом и зубной болью. В монастыре своего зубного доктора, разумеется, не оказалось, и пожилая добродушная фельдшерица, матушка Мария, нашла машину, чтобы отвезти Светлану-Фотинию в Псков. Но для Пскова нужны были деньги! И тут оказалось, что денег у Фотинии нет. Причем совершенно нет — ни рубля. Пока все мешкали, я воспользовалась моментом, достала из чемодана две тысячи и сунула ей. Она ужасно заволновалась, застеснялась, но я решительно ушла из келии и уже в дверях помотала головой, давая понять, что не возьму назад ни за что. Она поклонилась мне из своего угла и улыбнулась, приложив руку к груди. Вечером она села на мою постель и все-таки вернула все деньги - зуб ей в Пскове вырвали совершенно бесплатно. Так мы с ней впервые разговорились. Она спросила, как меня зовут и откуда я, и так, слово за слово, мы пересказали друг другу свои истории. Просто так в монастырь ведь не приезжают...
В Сибири у Фотинии остался муж. Она прожила с ним тридцать лет и три года — прямо как в сказке про золотую рыбку, но прожила не то чтобы очень счастливо... По молодости, когда пил или поднимал руку, она убегала к матери и плакала, жаловалась. Но мать, суровая сибирячка, вырастившая пятерых детей, отрезала - «Сама его выбирала, не бегай теперь» - и отправляла ее назад, к мужу. Так, Фотиния очень быстро отучилась кому-либо жаловаться и лить слезы про свою жизнь. Со временем вырос сын, женился, уехал в Литву. Иногда пишет письма. Про сына Фотиния рассказывала с улыбкой и  - «Все у них там хорошо, жена ладненькая такая, чистота везде, и Сева вот уже три годика, растет...»
Фотиния ездила к сыну в Литву два раза, он даже звал ее насовсем, но она не смогла, решила, что не привыкнуть уже к чужим порядкам. Осталась в России. Мужу она была не нужна: он жил хоть и рядом, но как параллельная прямая, совершенно отдельной жизнью, ни в одной точке с женой не пересекаясь. Чем дальше, тем параллельнее. Иногда уезжал куда-то надолго — на месяц или два. Потом опять возвращался. Жили они в бараке на краю села. Летом Фотиния сажала огород, зимой работала скотницей. Профессии у нее не было, а работать она любила: умела и за коровами ходить, и птиц присмотреть и накормить, и быстро перемыть полы в келиях, красиво подоткнув юбку.. И все это она делала ловко, легко, быстро и, главное, красиво. Я засматривалась и восхищалась, чем ужасно ее смущала.
А как красиво она косила! Этим умением она и сама гордилась. Однажды монастырю понадобилось скосить высокую траву на берегу реки Великой, и Фотиния первая вызвалась. Обогнала мужчин-трудников. Сама наточила и направила косу, встала пораньше и ушла косить. На другой день — тоже. И тогда я попросилась с ней: посмотреть. Как же она была хороша в поле! Сильная, здоровая женщина! И коса так крепко ее слушалась, а руки так здорово с ней управлялись! Трава так и ложилась перед ней! Никогда не видела, чтобы женщина была так хороша!
Фотиния очень любила косить, и за неделю перекосила все обширные монастырские владения. Хвалилась, что косит быстрее и лучше мужиков, даже соревновалась там с кем-то.
Меня в ней притягивала какая-то природная ее сила, почти даже животная, если не звериная. Она все делала с этой силой: закручивала волосы в хвост, кидала курам пшено, косила траву, мыла полы. Даже крестное знамение на себя она клала в храме с такой же силой, и спрятать ее было никак невозможно. Все церковные службы она выстаивала не шелохнувшись: замрет, как статуя, и ничего не замечает. Даже когда читали длинные кафизмы — не садилась. Все монахини сядут, а Фотиния — стоит.
...После псковского доктора она еще дня три ходила с отекшей щекой и температурой. Но она ни разу не пожаловалась: все также вставала раньше всех нас, в пять утра, тихо и быстро одевалась, натягивая на себя две юбки и уходила к себе на птичник.
На птичнике Фотиния несла послушание. Она очень любила ходить за скотом и птицами: говорила, что с детства это умеет и даже не устает. На птичник она каждый день брала с собой свою зеленую книжку - «Загробная жизнь», и на обед приходила редко: оставалась там, со своими курами, и читала.
Однажды я спросила ее, надолго ли она приехала в монастырь. Фотиния пожала плечами и тихо сказала - «Навсегда». Вот так! Просто села в один прекрасный день в поезд в своей Сибири, с клетчатым тканым баулом, и приехала — навсегда. Не побыть, не посмотреть, не душу подлечить, а — навсегда! Когда ей исполнилось пятьдесят лет, она сочла, что все дела в миру уже сделаны, вот и приехала сюда. Муж не держал, не отговаривал. У нее был с собой старенький сотовый, но ни муж, ни сын ни разу не позвонили ей за это время. Она тоже никому не звонила. Телефон лежал у нее в тумбочке, и вечером она проверяла, не было ли звонков или сообщений. Ни того, ни другого не было.
Она никогда не бывала уныла, никогда не жаловалась и не обижалась. Могла иногда шепотом поругаться на свою монахиню-начальницу, но быстро отходила и крестилась на икону «Ох ты, Господи!»
Как-то я спросила ее, а давно ли она ходит в церковь. Оказалось, что вообще никогда не ходила. Была в детстве крещена — и это все. В церковь начала ходить уже в монастыре. Поначалу даже креститься правильно не умела — одна монахиня увидела, показала, как нужно. О Боге ничего не знала, Евангелия никогда не держала в руках. А тут — стала читать. После книги о загробной жизни откуда-то появился у Фотинии большой черный том «Закона Божьего». И она стала, едва войдя вечером в келию, читать его. Мы перешептывались, пересмеивались, шутили, шуршали пакетами со сладостями, а Фотиния ничего не замечала и не слышала. Она возвращалась с птичника, быстро снимала черную верхнюю юбку и толстую кофту, оставаясь в белой  бумажной сорочке, и садилась с прямой, как струнка, спиной на кровать: читать Закон Божий. Это меня поражало, и один раз я тайком сфотографировала ее так...
Дважды Фотиния ссорилась со своей начальницей-птичницей и порывалась уйти из монастыря. И оба раза начинала уже собирать вещи в свой клетчатый баульчик, забрав его у матери Паисии из чердачной рухольной. У меня от страха, что она и правда уйдет, замирало сердце, и я принималась  Фотинию отговаривать. Почему-то мне казалось, что она ни за что не должна уходить из монастыря. И она, посердившись и немножко пошумев, помахав руками, садилась на кровать и соглашалась: ей тоже казалось, что она пришла сюда не как мы, а по-настоящему. Как-то раз я ей сказала, что она наверняка станет инокиней. Она махнула на меня рукой: «Да брось ты, больно мне надо!» А я была совершенно уверена — все мы, конечно, отсюда вскоре разъедемся, получив каждый свое лекарство в этой богатой духовной аптеке, а Фотиния-птичница — она останется. Примет постриг от батюшки Ермогена каким-нибудь из Великих постов и — непременно останется. Я представляла ее в развевающейся по ветру мантии, на фоне храма Рождества Богородицы или со свечой во время пения вечернего правила и даже завидовала.
Однажды утром, пока все в келии еще спали, Фотиния вдруг разбудила меня. Растолкала за плечо и шепнула: «Я хочу тебе кое-что рассказать!» Села рядом и рассказала вот что.
На днях ей приснились сразу два удивительных сна. В первом сне она стояла посреди того монастырского храма, который был освящен во имя Николая Чудотворца, и как будто не знала, к какой иконе ей следует подойти. И вдруг из алтаря вышла матушка игуменья Людмила - в полном монашеском облачении и со сверкающим наперсным крестом, и грозно сказала ей, указав рукой: «Вот твоя икона! Ему молись! Это — твоя икона!» И сильно толкнула ее к образу святителя Николая, от чего Фотиния сразу проснулась.
Во втором сне она стояла на дне узкого и темного колодца, сырого и холодного, и где-то отчетливо капала вода. Колодец был так узок, что нельзя было и шану шагнуть. Фотиния  подняла голову и увидела, что далеко-далеко наверху — яркий белый свет. И ей нестерпимо захотелось подняться туда, к этому чудесному свету! Но никакой лестницы рядом не было, и она тоскливо подумала - «Да как же я поднимусь-то, я не смогу, мне не по чему подняться туда!» И как только подумала, в ту же секунду строгий голос сказал откуда-то сбоку: «Сможешь. Ты — сможешь. Ты - поднимешься!» И тут она проснулась.
...Когда я уезжала из монастыря, мне захотелось взять у Фотинии ее номер, чтобы иногда созваниваться, и что-нибудь подарить ей на память. Я выбрала одну из очень красивых книжек, что купила в Печорах, но она наотрез отказалась и не взяла. Погладила белой рукой лакированную обложку, поблагодарила и — не взяла. А номер свой с радостью дала, сказала, что будет ждать моих звонков. Но мой телефон сгорел в декабрьском пожаре, поэтому я теперь совсем не знаю, как там, в монастыре на окраине Пскова, живет красивая и сильная Фотиния. Фотиния-птичница из Сибири...

Comments

( 9 comments — Leave a comment )
_mpi
Apr. 24th, 2013 03:06 pm (UTC)
Оленька, с какими необычными людьми тебя жизнь знакомит!
nikonka
Apr. 24th, 2013 04:45 pm (UTC)
да... это моя, если можно так сказать, счастливая карма :-)
alena_t
Apr. 24th, 2013 03:35 pm (UTC)
Оля, спасибо!!! Замечательнейший рассказ!!!
nikonka
Apr. 24th, 2013 04:47 pm (UTC)
вот таких вот людей мне "встречает" жизнь... просто удивительные люди встретились мне что в Печорах, что там, в Пскове! Я еще про Печорские встречи тут не начинала писать )) такая потрясающая была баба Аня из Людиново, которая ездит к старцам оптинским каждую неделю, и которая учила меня хотя бы крестить лоб перед трапезой )) и удивительный эстонец Эдвинас, блондин под два метра ростом, с которым мы сидели на ступеньках храма в полдень, а баба Аня нам читала акафист "Слава Богу за все" вслух ))
liver_raz
Apr. 24th, 2013 04:35 pm (UTC)
хорошая история, но грустная.
nikonka
Apr. 24th, 2013 04:44 pm (UTC)
ну грустная она разве что немножко... почему-то именно у этой женщины все в жизни как-то очень органично воспринималось и уж какой-какой, но грустной она совершенно не была.
Были там другие грустные, с гораздо кстати более легкими судьбами. Это точно зависит не от того, как прожита жизнь, а от того, как ты сам ее осознавал и переживал. Она любила свою жизнь, несмотря на все вот это вот. В ней была удивительная черта - все принимать, как данность, не роптать, а просто жить. Это все-таки не так часто бывает.
liver_raz
Apr. 24th, 2013 05:19 pm (UTC)
о это действительно редчайшее качество))
мне наверно больше всего грустно от того что ей нельзя теперь позвонить, и вобще никто не звонил.
sandie_rose
Apr. 24th, 2013 05:44 pm (UTC)
Какая она - Фотиния! Позвони в монастырь, пусть дадут ей твой номер
natasha_str
Apr. 24th, 2013 07:08 pm (UTC)
Позвоните в монастырь и узнайте её номер телефона. Сделайте это маленькое чудо.
( 9 comments — Leave a comment )